Внимание!

Только для взрослых. Подтверждаю, что мне исполнилось 18 лет:
Да Нет
Артур Богданович. Дело №3
Невидимое в тюрьме
Фото: Artūrs Krūmiņš/TVNET
Виктория Пушкеле
Артур Богданович. Дело №3
Facebook OK Telegram Whatsapp

В рамках проекта "Невидимое в тюрьме" TVNET рассказывает как о жизни в тюрьме, так и о ее обитателях. Наказание - это не месть, а последняя возможность для преступника вернуться в общество. Цель проекта - понять, можно ли предотвратить рецидив среди осужденных за особо тяжкие преступления. Разговоры с самими заключенными, интервью с психиатрами и специалистами помогут понять психологию заключенных и их мотивацию совершения преступных деяний. Предлагаем вашему вниманию полную расшифровку разговора с Артуром Богдановичем, который приговорен к пожизненному лишению свободы за двойное убийство в группе. О том, почему мы начали этот проект, можно прочитать здесь

- Здравствуйте еще раз и спасибо, что согласились на интервью. Первый вопрос, который я хочу задать - как прошел ваш сегодняшний день?

- Утром встал, попил чай, покурил. Зарядка небольшая. А потом после проверки начал обувь шить себе. До обеда шил обувь. Успел погулять на прогулке, пришел, пообедал, чай успел попить перед приходом сюда, все. Все быстро прошло.

- Я так понимаю, что вы работаете здесь.

- Да, уборщиком. Получаю, конечно, не очень много. 26-27 евриков в месяц. Но у меня час в день выходит работать. Я могу три-четыре часа работать, оплачиваться только час будет.

- То есть инициативу проявлять нет смысла?

- Ну я проявляю, чтобы пыли не было, грязи, чтоб чисто было более менее. Но 50 процентов отсчитывают иск. Из тех 50 процентов, что остается - за радио 2,15 уходит и за телевизор - 3,09. То есть 5,20 уходит на это.

- Еще что-то остается, чтобы в магазин сходить, что-то купить?

- Ну чай купить. Купишь много чего? Шесть-семь евриков остается на кармане, там много чего не купишь. У нас цены высокие здесь.

- Как и во всех обычных магазинах?

- Ну у вас скидки есть.

- А у вас скидок нет?

- У нас для заключенных такого понятия как скидки вообще не существует. Хочешь покупай, хочешь - не покупай. Все!

- Не спрашивали, почему не делают скидки?

- Как-то интересовались, говорят не хотят для заключенных делать скидки. Для свободы - да, а здесь - нет. Никто никуда, я так понимаю, не писал. Я тоже не писал.

- Приводя помещения в порядок, как вы можете оценить - заключенные соблюдают порядок, следят за чистотой или нет?

- Скажу так. Когда освобождается камера, меня просит дежурный, говорит: "Артур, там надо убрать", мусор вынести или еще что. Я заходил в камеры после нескольких людей, я имена не буду называть, свинарник, просто свинарник. Плитка на полу просто черная. Люди не убирают. Я не говорю про всех, есть которые убирают, следят за камерой, но здесь есть такие, как мы их называем, черти. Они привыкли в грязи жить.

- Ну такие люди не только в тюрьме есть.

- На свободе, скажем так, люди, которые бомжуют. Там им негде помыться, негде зубы почистить или еще что-то. Но тут же есть. Воду согрел, почистил зубы. Воды набрал, взял тряпку, пошел, камеру протер, пыль вытер. Всё! От самого человека все зависит. А на свободе, извините, там искать все надо. Там работать надо. Здесь кормят, как мы шутим - свой дворец, своя охрана. Пожалуйста! Вы знаете, я Вам честно скажу, я лучше на свободе кусок хлеба сухого грыз бы чем здесь сидел бы.

Раньше сидел с малолетки, я не понимал этого еще, не задумывался. "Ну отсидел и отсидел, пошел дальше, не поймают". Сейчас на пожизненном, считайте, в декабре будет 18 лет. Много о чем задумался. Начинаешь думать о другом вообще. Я тут разговаривал с людьми на счет свободы, типо, выйду на свободу, кто что будет делать. Я говорю: Даже если с работой будет плохо, больше никакого криминала. Я говорю, я лучше пойду по мусорникам лазить, чем сюда возвращаться. Другой говорит: "Да не, не, я точно по мусорникам лазить не буду, я лучше воровать пойду", я говорю: "Старина, зачем тогда тебе вообще выходить на свободу?".

- Чтобы опять вернуться.

- Да, ты отсидишь двадцатку. Выходишь, попробуешь на работу устроиться, тебя никуда не взяли. Ну что ты пойдешь воровать, чтоб сюда вернуться опять? Зачем тогда выходил, зачем ты здесь старался? Ну не нашел работу, найди халтуру какую-никакую. Я не знаю, как сейчас на свободе, но сюда, говорю, я не вернусь уже никогда. У меня вся молодость в тюрьме прошла, я хочу там умереть, на свободе, чем здесь, за решеткой.

- То есть через семь лет Вы будете писать апелляцию, и планируете выйти на свободу?

- Просьба о помиловании. Двадцать лет. Через два года.

- Вы верите, что Вас выпустят на свободу?

- Верим во все, во что только можно. Но! Есть закон, а соблюдать его никто не обязан. Никто не будет выпускать пожизненника. Ни одного пожизненника еще не выпустили вообще. Я вам приведу пример не европейской страны России. Там нет ступеней вообще. Там есть пожизненное и есть 25 лет. Отсидел, если у тебя нет нарушений, характеристика хорошая, тебя выпускают. По моей информации, вроде четырех, отпустили. А в Латвии? В Евросоюзе состоит. Выпустили кого? Нет. Литва. Пожизненное дали, десять лет отсидел, тебя в зону выкинули, там еще где-то десятку отсидел, все, ушел на свободу. Там уже ни один десяток человек вышел на свободу, мне говорили.

- Но ведь когда-то наступит момент, когда и в Латвии начнут освобождать?

- Конечно, освобождаются в Латвии пожизненники. Но вперед ногами. Уже освобождаются, я сам видел человека, который перед смертью весь желтый был. У него рак желудка был. Просто врач ему два года не говорил, что у него рак желудка. В Елгаве это было. Ему сказали, когда уже все. Я его видел. Он уезжал, попрощались, все. В 2014 году он умер.

- Жили в одной камере?

- Раньше мы сидели, а потом мы начали встречаться - в новус ходили играть. Перед тем как он уезжал, у нас новус был. Мы сходили, поиграли. У него лицо, глазные белки - все желтое было. Просто желтый цвет. А потом мне просто сказали, что он умер. Тут "освободились" двое, я знаю. В больницу увезли, и там. А так своими ногами никто не освобождается. И не освободят, поверьте мне. Никто никого здесь не освободит. Эти законы все, что вот здесь говорят, в Латвии - 25 лет, высшая ступень, помиловка. Понимаете, у меня 18 лет отсижено. 

- Сейчас на низшей, да?

- Да. Мне на средней ступени надо отсидеть 10 лет, чтобы получить высшую ступень. И только тогда я смогу идти на условно-досрочное освобождение. Мне 50 лет будет! Батенька, зачем мне такое освобождение? Кому я там на свободе в 50 лет нужен буду? Я выйду, там ни работы, ничего. Людей на свободе с профессией, двумя образованиями высшими не берут на работу в 50-55 лет, а тут зек выйдет! Ну закончу я эту среднюю школу здесь, и что? Получу эти корочки, как некоторые здесь получают. Помощник повара, помощник электрика, какие-то программисты, по компьютерам какие-то корочки. Но эти корочки на свободе никуда не годятся. У тебя просто спросят: А где ты работал? Практика у тебя есть?

- Нет.

- Вот! Почисти, пожалуйста, картошку. Человек двадцать лет в руках никогда картошку не держал. Он не будет знать, как ее чистить. Да, сейчас ножички такие специальные есть, а как с ним обращаться? Всё! Мне 40 лет, меня учат лепесточки из бумаги вырезать. С ума посходили вообще люди здесь?

- Некоторым нравится.

- Понимаете, нравится, не нравится, нет, есть мастера, которые этот... просто слов нет, очень красиво делают. Но на свободе это мне не понадобится! Мне на свободе надо будет искать кусок хлеба как заработать. А не сидеть дома, бумажки вырезать и лепесточки клеить. Я говорю: "Научите чему-нибудь!". Возьмите, научите вязать. Вязать здесь некоторые пожизненные заключенные, с которыми я общаюсь, согласны. Во-первых, мы себе сможем навязать носки, рукавички. Я говорю, за лето навязал там 10-15 пар носков, рукавиц, написал заявление, отдал в пансионат, в детдом, куда-нибудь. "Понимаете, вам спицы нельзя" и тому подобное. Понимаете, ну это бред. У нас в камере у каждого ручка есть.

- Ножницы же тоже разрешены в некоторых камерах?

- Да, ножницы разрешают. Я вот замок делаю из картона, у дежурной беру ножницы вот такие вот.

- Почему ножницы можно, а спицы нельзя?

- Ну вот логики никакой.

- Крючок для вязания можете попросить.

- Вообще ничего нельзя. Я на счет окон говорил. Зимой писал заявление, чтобы открывали на коридоре окна нам. Свежий воздух. У нас в камере окно открыто, а в коридоре оно просто на проветривании стоит. Батареи греют, воздуха не хватает, душно. Написал заявление, знаете что мне ответили? Вам нельзя окно открывать в связи с тем, что вы будете общаться с заключенными, которые не на пожизненном заключении. Как?

- Можно же какую-то записочку перекинуть.

- Как? Я их окна вообще не вижу. Я вижу только крышу этого здания, вот этого вот. А здесь впереди здание, а за ним только наш корпус. Мы даже четвертый этаж не видим. Верхушку здания видим, все. Как я могу с ними общаться? Здесь у нас одно, все говорят, - даугавпилсская логика. Она деревянная, как и город. Здесь все сказано. Пока начальства нового не будет, которые молодые, именно думать современно, ничего не изменится. Здесь начальство с совдеповским мышлением. Пока они будут, ничего не будет нового. Ни спортзал для нас не будет, ни еще чего-то не будет. Надо все менять. А менять кто это все может? Департамент. Департаменту это тоже не надо. Они получили грант какой-то там девять миллионов или шесть. С кем-то договора заключили, какую то ресоциализацию маленькую провели, все, вот, отписка есть. А ты сиди здесь кукуй, нормально.

- То есть никто не интересуется?

- Кто нами будет интересоваться? Родные только. И то, у которых есть родные, не все интересуются. А государству тем более это не надо. Для них мы не существуем. Дали пожизненное, всё! Сиди и сдохни там.

- А почему вы до сих пор на низшей ступени? Почему вы не перешли на среднюю? У Вас были какие-то нарушения?

- Раньше были нарушения у меня. В Елгаве раньше нарушения были за сон. Спишь - рапорт, спишь - рапорт. Днем. Если хотя бы полулежа присел, глаза закрыл, дежурный увидел, опа: "Богданович, рапорт". Всё! Да, были за межкамерные связи, разговаривал там. Один раз режимника обозвал, покрыл его матом просто. Ну после шмона он все журналы нормальные выкинул.

- Ещё шмон бывает?

- Да.

- Нормальные - это какие? Эротические?

- Нет, просто автомобильные журналы. Они новые. Я с этапа привез новые журналы. Он взял, выкинул. Я начал говорить, мол, нельзя, ходил по хате, психовал, ***, как только я его не называл. Контролер услышал, рапорт написал. Пятнадцать суток мне дали.

- В карцере?

- Да. Десять или пятнадцать суток мне дали.

- Как в карцере?

- Ну тогда в карцере, когда я в 2009 сидел, мама не горюй. Он темный был.

- Света нет?

- Ну какая-то лампочка светила там. Форму-робу какую-то давали, галоши давали больше твоего размера. Из личных вещей на тебе оставались только носки и трусы, остальное все тюремное выдавалось. Я галоши эти не носил, там страшно было. Потом я не сидел какое-то время, потом опять. Ну и здесь посидел в прошлом году в карцере.

- За что?

- Здесь у меня повторная драка была. В 9 классе я учился. Там один учителей выводил, я терпел, терпел, терпел...

- В девятом классе здесь, в тюрьме?

- Короче, мое терпение лопнуло, я развернулся и в голову дал ему и все. Ну написали рапорт. А потом прошло какое-то время и ко мне одного чубзика подсадили, неандертальца, скажем так. Похож на такого. Он человек-проблема. Он ни с кем здесь не может сидеть вообще. И с ним не хочет никто сидеть. Вроде две недели все нормально было, спокойно, а чего-то потом начало его срывать. Да, где-то я там перегнул палку, немного, скажем так, повысил голос. Он на меня пошел, инстинкт самосохранения сработал, пару раз ударил и все. Нос разбил, бровь разбил. После этого меня в "трюм" десять суток. Нормально, зато отдохнул от работы.

- Как-то еще Вас наказывали? Например, лишали возможности походов в магазин или коммуникации с родственниками.

- С родственниками свиданки могут лишить, магазина могут лишить, звонка могут лишить. А на счет видеозвонка я не в курсе. У нас у пожизненников есть скайп раз в месяц на низшей ступени. Час. Этого могут тоже лишить, наверное, но я не знаю, меня не лишали никогда.

- Когда мы в прошлый раз с вами встречались, вы употребили такой термин "лимонадники". Я так понимаю, что это одно из слов тюремного жаргона. Можете, пожалуйста, рассказать о словах, которые мы не используем, а вы в тюрьме используете очень часто.

- Да и на свободе сейчас такие используют.

- Ну я не использую.

- И я не использую, честное слово. Я матом крою в камере. Но матом, я извиняюсь, и на свободе кроют все, еще и похуже. Молодежь такая навороченная, что мы отдыхаем.

- Откуда вы знаете?

- Телевизор смотрю. Ну "лимонадники" это для нас эти простые заключенные, которые не на пожизненном заключении. Двадцать лет срок, ну что это такое есть? Я уже почти отсидел его, а другие вообще пересидели. А какой жаргон еще? Я так не употребляю, честное слово. Матом крою, а так - нет. Для меня главное, чтоб человек был бы, а все остальное мне до фонаря. Ну единственное, сидеть в камере не буду с детоубийцами, педофилами, с такими.

- Есть тюрьме эта иерархия, что за определенные преступления в стенах тюрьмы сами заключенные друг друга наказывают?

- Вы имеете ввиду бьют?

- Бьют или еще что-то.

- Нет. Сейчас такое время.

- Раньше говорили, что педофила в тюрьме могли избить, например.

- У лимонадников за такие статьи их определяют сразу к "левым".

- "Левые" это кто?

- В иерархии низшие. Их сразу в такую камеру определяют. У нас они сидят и сидят, мне до фонаря. Он меня не трогает, я его не трогаю. Я говорю, я не прокурор, я не судья, я не Господь Бог. У меня свои преступления, у него - свои преступления. Каждый должен отвечать за свое. А что он там сделал, мне до фонаря. Да, конечно, вот там один за детей сидит, такого в голову бить надо. А я тут причем? Кто хочет, пускай бьет. Если он себя считает блатным. Ну так, батенька, если ты живешь по понятиям, возьми голову ему отбей. Все. Мне это не надо. Лишнее нарушение? Мне работу опять терять? Нет!

- Вы сказали "жить по понятиям". Что это значит?

- Ну блатные, сейчас таких уже мало сохранилось, которые держат авторитет ещё со старых времен. Они там живут, у них там понятия свои старые, зековские. Они правильные люди. А здесь нет таких, новые - огрызки. Я их называю огрызки. Блатные, какие там блатные, нет таких сейчас, понимаете. Кто есть старые, те остались. Всё. У них свои понятия - с теми не пить, с теми не кушать, с теми не здороваться. Соблюдать свои законы, внутренние порядки. Я туда не лезу, меня это не касается, мне это не надо. У них своя жизнь, у меня своя жизнь, чего я полезу туда, куда мне не надо. Я хожу себе, убираю спокойно коридор, всё! Больше мне ничего не надо. Они дальше пускай разбираются сами.

- Я о вас читала информацию, которая находится в общем доступе, и уже имею о вас какое-то представление. Но сначала я бы хотела, чтобы Вы сами рассказали, что мне нужно знать об Артуре Богдановиче.

- Я спокойный, но иногда бываю вспыльчивый. Но эта вспыльчивость у меня проходит быстро. Могу поругаться с кем-то, но до драки редко может дойти. Очень-очень редко. Не скажу, что образованный. Нет. На свободе я не знал латышский язык, знал только Aizver muti, Ej dirst и еще парочку таких.

- Самые нужные слова.

- Veikals, piens, maize. Ну такое знал. А в тюрьме в Елгаве сидел, там фильм допустим на русском языке, титры на латышском. Фильм на латышском, титры на русском. Я как-то слушаю и читаю. И у меня даже есть такое, что я латышские слова не могу перевести на русский. Я смысл понимаю, а перевести не могу. Ну латышский выучил, экзамен сдал на Б категорию. Я не скажу, что я необразованный, я не дурак. Точнее, дурак, но не идиот. Люблю заниматься тем, что мне нравится самому. Если меня это притягивает, я буду делать. Есть какие-то фантазии свои, люблю помечтать.

- О чем мечтаете?

- Больше о свободе. Если записывать свои мечты, бумаг не хватит. А что еще рассказывать, я не могу презентовать себя. Человек пускай сам со стороны узнает, какой я. Многие здесь сидят заключенные, которые ни один раз веру поменяли. Сначала он был католиком, потом православным, потом старовером, потом опять в католики, потом еще в баптисты, ну вот так вот. То есть они ищут себе выгоду. Я в тюрьме крестился, был старовером. Потом у меня с этим человеком были непонятки, разногласия, скажем так. Я говорю, вера у каждого человека своя, но Бог то один. Он говорит: "Нет! У нас правильный Бог, у них неправильный Бог". Я говорю, подождите, Господь Бог один. "Нет, у нас, староверов правильный, у них неправильный". Что я могу сказать на это? После этого я просто перестал с ним общаться. Долгое время никуда не ходил в Елгаве, а потом как-то попалась небольшая книжечка православная. Читал, читал, записался к православному. Батюшка пришел, капеллан, пообщались, и я принял православие. Хотя крестик до сих пор у меня старообрядческий.

- Бог в тюрьме спасает вас? Вам легче от того, что можете поговорить с ним, помолиться?

- Не знаю, кому как, но мне помогает. Какой я раньше был распиздяй и какой я сейчас - два разных человека. Я вспоминаю себя даже десять лет назад, не говоря уже о том, какой я был 15 лет назад. Это отморозок полностью был. Два разных человека, мне Господь Бог помог. Открылось много чего нового. То, что я раньше просто не замечал, или замечал, но не хотел принимать. А сейчас я принимаю. Я спокойный стал, более уравновешенный стал. Каждый вечер молюсь. Утром встаю, только глаза открыл, сразу читаю "Отче наш". А вечером я молюсь за живых и за упокой души. Ну я не заморачиваюсь, есть молитвы там - утренняя молитва, вечерняя молитва, как я в Елгаве сидел, молитвослов держишь в руках, ты читаешь, читаешь, читаешь, уже полчаса проходит, у тебя ноги подкашиваются. И ты думаешь: "Скорее бы прочитать".

- Получается, насильно себя заставляешь.

- В конце концов я подумал, а что я буду читать этот молитвослов, я мучаю, насилую себя. Тем более там молитвы те, которыми молились люди, которых уже нет. Они этими молитвами молились для себя, а я должен молиться теми молитвами, которые мне помогают.

- Это же все очень индивидуально.

- Просто начал "Отче наш" читать, что-то от себя "прости мои грехи, согрешил сегодня", всё. Сегодня батюшка приходил, я даже не пошел к нему. Потому что я не всегда хожу.

- Правильно, молиться же не обязательно в церкви или в капелле, можно же самому это делать.

- Да, дома можно. В камере, точнее.

- Немного хотелось бы поговорить про тюрьму. Мы уже многое обсудили. Мне очень интересно, что вы испытывали в тот момент, когда в зале суда вам огласили приговор "Пожизненное лишение свободы".

- Если у вас на свободе есть интернет, если это возможно, первый приговор в 2002 году мне дали пожизненное. Тогда LNT пришли на суд. Точнее судья их пригласил, хотя его не должны были приглашать без нашего разрешения. Они там засняли, там такие съемки были , мама не горюй, плакал, конечно, в оператора плевался. Я плачу, а он, гнида, подходит еще близко снимает, там родные, караул, что там творилось. А второй раз, когда мне дали пожизненное, я воспринимал это как положено, спокойно. "Дали и дали". Значит, так и должно быть, что я могу поделать. Там я ничего не смог сделать, понимаете. 

Мне дали пожизненное, потом его отменили, отправили в тот же суд, только в другом составе судьи. Потом в 2003 опять суд был, дали пожизненное, опять "апелячка" пошла. В общем, ничего хорошего не было. Единственное, что там по закону не мог судья два раза быть на одном и том же деле у меня, а он был. Брательнику скинули год, который меня и посадил сюда, скажем так. У него было 15, но он был несовершеннолетний. Тогда пятнашку давали, это сейчас десятку. Год ему скинули, сейчас он на свободе. Всё.

- Перед вашим пожизненным у вас были еще судимости?

- Да, за воровство. Я никогда никого не хотел убивать. Даже по этому делу, скажу честно, в России получил бы максимум десять за это дело. И то — это максимум. Мы шли воровать. Реально мы шли воровать. Но так вышло, что что там оказались эти продавщицы.

- А расскажите, пожалуйста, с самого начала. Как это все произошло с момента, когда вы в тот день проснулись.

- Я не помню, как я проснулся.

- Вы были пьяны?

- Нет.

- Почему не помните?

- Потому что я не помню даже, что за день был. Вторник, пятница или еще что-то. Я даже число не помню. Месяца даже не помню.

- Неужели за 18 лет вы не сидели и не вспоминали это все?

- Вика, я вам скажу так. Где-то есть горечь внутри, осадок, такой как в бутылке иногда бывает. Вот этот в душе твоей осадок есть, ты его не уберешь ничем уже. Не замолишь ничем. Понимаешь, мучить себя этим осадком ты не будешь постоянно. Вспоминать. Ну сделал, да, жалко, было. Сожалею, согласен. Я здесь ничего не могу сделать, но я не могу изменить это. Я ничего не могу здесь сделать. Как случилось, так случилось. Мы пошли реально воровать. Просто решили магазин на уши поставить. Ну вышло так. Что я могу сделать? Человек, когда едет на машине, сбивает человека нарочно или ненарочно, но он же обратно тоже не может перемотать эту пленку и нажать на тормоза заранее.

А что здесь я сделаю? Я ничего не сделаю. Мучить себя, калечить себя. Я и так уже искалеченный внутри. Вся душа, вся молодость полностью искалечены. А дальше что? Мне жалко только одного, что я перед тем, что я сделал, я слова не мог промолвить. Сказать "Я никуда не поеду". Мы ехали в машине, я до сих пор вспоминаю, у меня рот был будто заклеен. Я слова не мог сказать. Точнее я хочу сказать: "Останови машину, я никуда не поеду", но я не мог сказать. Мыслями я думаю, хочу, но я не могу. Всё. Что я могу сказать сейчас. А кто знает, что человек сделает завтра? Никто не знает. Сколько таких случаев. Человек едет на машине, сбил кого-то. Человек пошел куда-то, увидел, что к кому-то предстают, начал защищать. Ударил, тот упал, умер. Всё! Он не хотел этого. Но есть это в жизни. Я не хочу себя мучить этим, честное слово. Я не буду говорить, что я сильно уже все. Просто я пережил это все. Пережил.

- Вы считаете, что наказание несправедливо?

- Не только я, но и те, кто читал мой приговор.

- А как так получилось, что не взяли во внимание ваши аргументы?

- Закурить можно, да?

- Конечно.

- Могу бумагу показать.

Где черным по белому написано. Вот. А именно подсудимый Богданович ударил по голове ***, а преступный умысел до конца довел подсудимый ***, который заметил, что потерпевший тоже проявляет признаки жизни, тоже ударил ломиком по голове. 

- То есть, если перевести на простой язык — ваш брат добил ту женщину, которая работала в магазине?

- Та, которая была жива. А я при чем? Тут экспертиза есть по всем этим бумагам. Экспертиза показала перелом рук, все такое, но я один раз потерпевшей по голове нанес удар. Всё! Она потом пришла в себя, и потом брат мой рассказывал на суде. Я не видел, как это все происходило, потому что меня там рядом не было. Он добивал ее. Потому что она схватила его за ногу.

- Зачем убивать? Вы ведь хотели украсть, и они все равно бы вас не догнали.

- В том то и дело, что меня рядом с ними не было. Я был внутри самого магазина.

- То есть вы были тем, кто все эти продукты забирал?

- Не продукты, там хотели деньги украсть. Была информация, что там где-то деньги. А брательник ходил, стрем смотрел. Заскочил один раз, спрашивает у меня, нашел ли. Я говорю: "Пока ничего". Потом второй раз "Есть-нету", ну все, уходим. По пути там сигареты схватили какие-то и ушли. И он мне, когда мы уже в Екабпилс приехали, шли домой, тогда по пути рассказывал, говорил, что та женщина, которую ты оглушил, пришла в себя и меня за ногу схватила когда я мимо нее шел. Захотела закричать. Говорит, я ее два или три раза по голове ударил. А я причем здесь?

- То есть он даже не знал, погибла она или нет? Просто ударил несколько раз?

- Погибла одна и вторая. Но первая погибла когда приехала скорая, а вторая потерпевшая женщина погибла уже под утро. То есть в больнице. И я узнал это, вы не поверите, это была пятница, я шел в, как это сейчас называют, ночной клуб, тогда это называли дискотека. Меня пацан встретил знакомый, с кем мы были на деле тогда. И он мне говорит: "Арча, а ты в курсе что те две умерли". Я говорю: "Кто те?", а он: "Ну те, две женщины".

Я говорю: "Ты че гонишь?", он: "Нет". Вот тогда только я это узнал. Это прошло то ли два, то ли четыре дня, то ли пять. Что-то такое. Я знать об этом не знал. Честно, я в тот ходил как невменяемый. Мне ничего не хотелось вообще. Просто где-то нашел выпить, набухался и все. Но это не помогло. Мне предлагали там еще на уши поставить бензоколонку. Вот этот инициатор, который предложил это дело. Я говорю: "Не батя, всё. Сами теперь, мне хватает. Тебе надо, ты и иди". Все, я больше ничего не делал. Меня взяли у друга прямо с кровати, я с девчонкой спал. Я спал, и так… Бух, в печень удар такой! "Арчик, вставай! Пошли!"

- Через сколько дней после того, как Вы узнали о смерти женщин, это произошло?

- Быстро. 9 декабря меня взяли. Может неделя может полторы. Короче, этот оперуполномоченный, начальник по этим делам, он мне сам сказал, он же меня с детства знает. Он сказал: "Арча, то что ты магазин на уши поставил, у меня были догадки, я знал, что это ты, но у меня не было ничего на тебя. Машину угнать - я не думал, что это ты. А это… Вообще. То, что твой брательник — да, он придурок". Но ты, говорит, же всю жизнь воровал. Он даже не верил в это, он меня с малолетки знал. Что я могу сказать? Я заслужил то, что я заслужил. Мне дали пожизненное, значит так надо. Я ничего не могу здесь изменить. 

Пускай будет все, как есть. Если Господь Бог даст мне, я буду на свободе, если нет — ничего, буду здесь. Хочется на свободу выйти, вдохнуть свежего воздуха. На счет семьи своей завести, скажем так, это нереально просто.

Я даже не знаю, что такое жить с кем-то. Как это можно после стольких лет. Как это можно кого-то полюбить. Я привык один в камере сидеть. Мы вдвоем сидим, но все равно. Ты привыкаешь — ты ложишься спать один, ты просыпаешься один. Ты не отчитываешься не перед кем. А тут семья, дети. Если было бы такое счастье, я бы не отказался. Но у меня такого счастья не будет.

- Я знаю, что некоторые, будучи в тюрьме, находят по переписке девушек себе, потом женятся на них. Вы не пробовали?

- Кто будет с пожизненниками переписываться? Какая нормальная девчонка? Вот вы на свободе, не зная, Вы бы написали письмо пожизненнику? Вот реально так, по правде! Нет! Я за Вас отвечу.

- По работе написала бы.

- По работе. Но так завести знакомство, какие-то отношения. Вы же адекватная девчонка, Вы бы сказали себе: "Что я дура, что ли?". Тут с простыми лимонадниками мало кто хочет переписываться, а тут пожизненник. Кто? Какая-то неадекват полный. Если такая найдется, честное слово, она героиня. Ей сразу медаль надо дать. А на счет свиданок я вообще не буду говорить, чтоб приехала бы. Это забудь, вообще. Вы что. Многие говорят: "О, Артур, а чего ты себе не найдешь заочницу какую-нибудь", дежурные говорят.

- Кто такие заочницы?

- Знакомую девчонку какую-то. Я говорю: "Так найди мне её, ты ж в город выходишь!". А как я тебе ее найду? Я говорю, у тебя ж интернет там есть на свободе, а у меня здесь ничего нет. Как я могу ее найти? Если единственное, какая-то, не побоюсь этого слова, какая-нибудь фифа, на которую на свободе никто не обращает внимания, ни ласк, ничего. Если крокодил какая-то, тогда да. Но сейчас на свободе все можно сделать. Из крокодила можно даже лялю сделать. Главное деньги были бы.

- Ну деньги то не у всех есть.

- А крокодилки не стараются, чтоб заработать больше денег и сделать себе полный тюнинг.

- То есть вам надо чтобы полный тюнинг?

- Мне до фонаря. Главное, чтоб была бы человеком, вот и все. Чтобы приняла меня таким, какой я есть. Со своими заворотами. У каждого человека есть свои плюсы и минусы.

- Раз уж мы говорим о девушках. С какими девушками вы встречались в своей юности?

- Была Снежана такая. Но она стерва была, но красивая. Фраза из фильма есть "Дура, но красивая", а там вот "Стерва, но красивая". Потом мы разошлись с ней. Ну вот когда я был с ней, еще гулял, у меня не было ничего такого — ни алкоголя, ни друзей, ничего такого. У меня была работа, я к ней ходил, домой, на работу. Если и выпивал, то только у нее дома. А потом разошлись, и поехало — друзья, дискотека вот эта пошла, новые знакомства, и все, как говорится. Не буду произносить громких слов — по кочкам она пошла, вся жизнь.

Была там еще одна, но… несерьезно там было. Какие девушки, Вы о чем говорите, я всю жизнь сижу. Моих девушек на пальцах пересчитать можно.

- Юность, дискотеки. Там наверняка с кем-то знакомились.

- В юности? Я с 16 лет сижу. Вы бы видели мою юность, Вы бы за голову взялись бы. Хоть пиши книгу.

- Так пишите.

- Я хотел написать, только я не знаю, с чего начинать, как начинать это все. Мысли есть, какие-то части есть, что то помню из детства, из юности, но что-то не могу вспомнить вообще. Какая юность? Я из дома убегал, шлялся, ноги делал в Белоруссию.

- Ноги делал — это…?

- Убегали в Белоруссию. А я там раньше жил. Мы в 1992 году уехали в одну деревню за Полоцком. Но там деревня всем деревням была. Артюхи такая. Там в школу надо было ходить четыре километра в одну сторону. Отцу на работу также надо было ходить. И он там три или четыре месяца отработал, зарплату не заплатили. Они нашли с матерью совхоз под Верхнедвинском. Я знаю, что сейчас там живет где-то пять тысяч, тогда жили три тысячи. Мы уехали туда жить.

Там совхоз. Там клуб был, там кинотеатр, там школа была. А в Екабпилсе я учился в первом классе во Второй средней школе. Два года я там отучился, меня два раза оставляли на второй год. И на третий меня отправили в вспомогательную школу. Типо для умственно отсталых. Сразу в третий класс. Я когда пришел туда в третий класс, там у училки какая-то книга была, я не помню, такая вот. Я знал эти цифры трехзначные уже. Все третьеклассники не знали трехзначных цифр даже. Ну какой из меня там ученик был? Сначала да, учился, старался, что-то такое. По физкультуре у меня всегда четыре-пять было. По географии один раз четверку заработал, и то нахаляву. Русский язык, математика для меня это вообще тёмный лес. Ну учился как-то. Я там окончил полностью пять классов. Шестой не окончил, мы уехали в Белоруссию жить. И меня заранее записали в ту школу в совхозе, я с детьми со всеми ездил на огороды — картошку собирать , яблоки в сад. Но за это, я извиняюсь, и максали. Всего я заработал 258 рублей. Но я их не видел.

- Почему?

- Это другая история. А когда пришли документы мои, матушка привезла из школы, меня не взяли. Сказали: "Ну, Артур, куда мы тебя посадим". Мне 13 лет было. Идти в третий класс? Я там пять лет закончил полностью, но для среднего образования это третий класс. Короче, сказали, - там школа есть с интернатом. Матушка хотела меня отправить, я сказал: "Нет". 15 километров, в интернате неделю жить, зачем мне это надо? Я взял, документы все сжег. Вот и все.

А деньги я не получил, потому что, когда я подошел к кассе, мне сказали, что деньги за меня уже получили родители. Я пошел, честно скажу, любви у меня такой дома не было, говорил матушке: "Что ты мои деньги получила? Мне надо вещи купать, давайте мои деньги обратно". Знаешь, что она мне ответила?

- Что ответила?

- Она не ответила, она меня упрекнула. "А ты что, дома не кушаешь?", и все, я остался без денег, без вещей, без всего. У меня полусапожки такие были там, изношенные уже все были. Единственное, что у меня было из обуви. Так она отдала соседу, чтобы тот поехал за своим старшим братом куда-то там под Минском или где он там в больнице лежал. Я говорю: "Нормально? А я в чем буду ходить зимой?" "Ну потерпи". Он приехал, он еще месяц где-то ходил в моих полусапожках, а я в тапках рассекал зимой. Вот такие у меня родители были.

- У нас у всех есть какая-то детская обида, которая не дает нам покоя во взрослом возрасте. У Вас есть такие?

- Есть и очень много. Но не то что обида, а воспоминания какие-то. Батяня меня, десятилетнего пацана, ногами лупил. Щетку о меня ломал. Палку от щетки. Топором башку чуть не отрубил. Пришел домой поддатый. Ты, говорит, в школе не был. А я вот, вот, час назад приехал со школы, и сидел как раз домашнее задание делал. "Нет, мне сказали, ты там не был!". Я говорю, ты позвони, я в школе был. Короче дело, он поддатый был. А у нас дом был с печным отоплением, там несколько семей жили. И там такая печка, и около печки такая чурка лежала, где дрова колят. "Клади, клади голову". То ли 11, то ли 10 лет мне было. Я говорю, я не буду, я весь в слезах. "Ложи башку давай!" Я положил. Мои мысли были такие: "Все, я умру". Вот этот момент я запомню навсегда. 

И он уже взял замах, и в это время, ну как здесь, скажем, открывается дверь, и брательник старший заходит. И он успел перехватить этот топор. Он бы просто нахрен отрубил бы мне башку, и все. Может быть это и к лучшему было бы.

- Почему ваши родители себя так вели? Они пили?

- Я где-то был непослушным, но не до такой же степени. Где-то я был непослушным, где-то батя с ума сходил. Я почему начал убегать, потому что он меня колотить начал. Руками, ногами колотил, я лежал, он меня ногами колотил. А что мне оставалось делать? Он ушел, я оно открываю, и … фух! И все, так и оказался на улице с пацанами. Там пошли первые кражи, первый магазин на уши поставили…

- Можете рассказать про свою первую кражу?

- Первая кража, не скажу, что прям кража была. Мы с пацаном в первом классе решили с уроков убежать. Зашли в раздевалку, тогда общая раздевалка была. Взяли какую-то куртку, какие-то кроссовки. И уехали с этим вообще за город. Пошлындались и все. Я обратно когда приехал, эту куртку потом выкинул. Такая первая кража была. Зато когда матушка узнала, я таких … получил дома. У меня пятая точка синяя была. Я надолго забыл об этом. Потом как-то, знаете, у многих детей в то время еще советское были такие велосипеды "Аист", "Орленок". А тебе хочется этого, а у тебя этого нет. Мы с двоюродным брательником решили как: лежит велик, мы взяли его и пошли кататься. Он чужой, украли. Нас ловили потом, но никому не сообщали. А один раз домой сообщили. И тоже приехало мне.

- Вас всегда били за то, что вы делали?

- Да.

- А никто не говорил, не пытался понять, почему вы это делаете? Или объяснить, что так нельзя, но словами, воспитательной беседой.

- Говорили. Я им говорил: "Купите мне велосипед". Мы в советское время жили, я вам не скажу, что бедно. Мы были обеспеченной семьей. У меня отец работал сварщиком на доломите. Он в то время получал 200 рублей, чуть больше даже. За квартиру надо было платить шесть-семь рублей в месяц. У нас машина была. У всех первых цыган в Екабпилсе, у нас у первых была машина. Да, это был запорожец, но потом этот запорожец превратился в москвич. Нормальная семья была. Все детей отправляют в лагеря пионерские, у меня — никогда. Не было этого. У всех оловянные солдатики эти были, у меня никогда не было. У меня не было того, что было у других детей. Машинки, игрушки какие-то. Нет! Ты идешь мимо домой, смотришь, там в песочнице машинка, и так, хоп, и в карман себе ее положил. Потом сидишь около дома гоняешь в песке. Вот такое у меня детство было.

А потом уже пошли посерьезней такие кражи, когда начал из дома убегать. Кооператив первый на уши поставили с пацанами. Я мелкий был, я перелез через решетки. Как я умудрялся, я не знаю. И оттуда передавал, все, что было — жвачки, куртки какие-то, еще что-то такое. Но нас быстро ловили, знали, что это мы. Меня то посадить не могли, что меня там посадят, 11-12 лет мне было.

- Все сходило с рук какое-то время?

- Да, всем почти там сходило с рук. Потом молочника магазин поставили на уши. Я залезал туда, передавал масла такие кубы, сыры такие, предавал туда. Жвачки крал. В кооператив заходили, пока там очередь, я просто к прилавку подхожу, так хоп пачку, а в пачке сто жвачек. Мы с пацанами пошли продавать. Продали в киоске по дешевке — деньги пополам.

В конце концов начали к пацанам приезжими докапываться. Вот до двоих взрослых мужиков я так докопался. Дали бы мне в жбан, я бы умер бы там. А фигли, они поняли, что там целая орава стоит. В итоге они начали убегать, и как-то так было, что у него куртка кожаная, до сих пор помню, тут газета или что-то такое было. Я как-то мелкий вцепился в эту куртку, и он меня потащил за собой. Я выдернул эту газету у него. Вы не поверите, оттуда бабки пошли. Как будто с неба попадали. Десятки, двадцатки, пятёрки. Рубля, трех — таких не было. Там бабульки на остановке стояли в Екабпилсе на площади, они подбегали, собирали деньги. Короче я собрал 120 или 125 рублей. Меньше ста никто не собирал. В итоге у меня все эти деньги отобрали свои же пацаны.

- А почему так?

- Ну они свои пробухали, а мы там с Костиком гуляли просто, не тратили их. Те пошли пива позакупали, пошли на какую-то хату к Таньке там одной. А мы не хотели этого. Мы просто пошли, мороженое там купили себе такое. И пошли туда, и там был Олег такой, фамилию не буду называть, все равно это запикаете. Начал, мол, давай деньги. Я говорю: "Не дам". Костя ему говорил, мол, не лезь, и все такое. В итоге он по фейсу мне заехал, он старше и здоровее меня был, отобрал все деньги. Вот такие были друзья у нас. Ну как, друзья. Знакомые. Друзей то и не было особо.

- То есть это были такие партнеры по криминалу, чем друзья?

- Ну да.

- То есть, когда вам хотелось поговорить с кем-то близким по душам, у нас же у всех бывают такие моменты, у вас было с кем поделиться?

- Не было. Я всегда все в себе держал. И били меня. Как-то дома не ночевал, ночевали на чердаке у одного знакомого, Димка такой, а у него чердак высоко был, там собаки гуляли какие-то. Как их называют, я не помню породу, но они злющие. Такие коричневые. Так он хотел меня вниз меня к этим собакам скинуть. Хорошо там заступился пацан один. Говорит: "Ты че, дурак?". И бенчики тушили в ухо пока спишь. Окурок тушили. А что я мелкий могу сделать? Ну я как-то терпел это, понимаете. Не знаю, может не надо было терпеть.

- Просто сменить компанию не было возможности?

- Не знаю даже, была наверное. Но как-то самому тянуло к этом, к приключениям. Другие циганята между собой там, а я вот какой-то урод был. Меня сами цыгане гоняли, деньги отбирали. Понимаете, они не работали, не учились, их родители не работали. Там идешь мимо двора, и видно было, что циганята живут там. Их "угловыми" называли, дом на углу стоял. Ну конечно, когда я подрос уже, они меня боялись. А почему они это делали, потому что у нас семья другая была — отец работает, мать тоже работала какое-то время, я в школу хожу. А кто-то из них ходил в школу? Да какая там школу, раз в неделю появится, вот и вся школа. Короче, свои своего били . Это нормально было. Это жизнь. И где, что, кого ожидает, ты не знаешь даже. Матушка меня чуть не утопила один раз. Честно скажу, хотела утопить.

- Специально?

- Да. С двоюродным брательником ходили, гуляли и пошли на качели кататься. А эти "солнышки" умел делать. Я говорю, хочешь солнышко покажу, как делать. Он: "Ну давай". Я самое большое насчитал — 120 "солнышек" за один раз.

- Как это вообще возможно?

- Ну я так научился. В первый раз, когда я делал, я вообще упал с этих качелей. А потом как-то я научился, и так без перерыва крутился. 120 "солнышек". А он не умел. И я начал там крутиться, крутиться, крутиться. А качели, когда они раскачиваются, я же их остановить не могу. А он идет ко мне. Я ему говорю: "Не иди", и он, короче, подходит, и ему этой качелью прямо в нос, и он отлетает. Смешно.

- Не очень.

- Да. Но. Кто крайний был? Я! Я там быстренько спрыгнул. "Ромка, Ромка, Ромка!", точнее не Ромка, а почему-то все его по-цыгански называли Тётё. И тут какой-то дядька шел, я его попросил помочь. Он взял его на руки, домой к нам отнес, мы в пятиэтажке жили тогда. На "скорой" отвезли его в больницу. А у него просто перелом носа был. Матушка взяла меня за шкварник. "Всё, к карьеру пошли". Но моя тетка, ее младшая сестра, ее остановила, вырвала меня из рук.

- Сколько вас было детей в семье?

- Три брата и одна сестра. Четверо.

- К остальным детям родители также относились?

- Лучше всего относились к старшему брату и к младшему. Но в семье не без урода, понимаете. Должен же кто-то в семье крайним быть. Я донашивал какие-то вещи старшего брательника, хотя матушка могла мне покупать, но не покупали. Я деньги из дома воровал. Потому что приходилось. Кошелек битком набит баблом, десятками, и я таскал вот так. Шли с пацанами в кафешки или еще что-то. Я покупал себе в то время, что там можно купить в 91-м году, в 90-м. Какие-то вещи и все, только так. 

Один раз шли мимо магазина, там открыта дверь была. Там две пары кроссовок. Я так, фух, одни, он — вторые. А в то время, я извиняюсь, кроссовки "Адидас"… И вот как-то я носил, носил, а потом решил подать. Продали, не помню за сколько. Потом начали с двоюродным брательником убегать из дома, из Белоруссии приехали сюда обратно жить в Латвию в 1993 году. Ну не знаю, если бы я жил в Белоруссии, я сомневаюсь, что я сидел бы в тюрьме. Потому что там была бы армия, там по-другому было бы все было. Да, я там воровал, но ничего такого криминального там не было. Там с пацанами по подвалам лазили. Один раз велосипед украли, так нас поймали, мы обратно все отдали. А таких серьезных краж то не делали вообще. 

Мы ездили в Верхнедвинск, точнее пешком шли. Это около 10 километров, может больше. Мы шли туда потому, что пачки из под сигарет нам были нужны были пустые. Мы их собирали.

- Зачем?

- Коллекция была такая. Раньше кто-то баночки из под лимонада, из под пива собирал. Я собирал пачки из под сигарет, этикетки от бутылок — пивные, лимонадные, алкогольные. У меня на стенке были пачки сигарет наклеены, красиво было. "Матч", "Голливуд", вау, там у тебя две пачки одинаковые есть, ты как-то меняешься с кем-то. Мы ходили туда, в Верхнедвинск, собирали эти пачки по улицам. Ходишь-смотришь, дядька курит, подходишь: "Дяденька, а сколько у Вас сигарет осталось? А можете пачку сигарет дать пустую". Давал! Он вынимал сигареты, давал пачку пустую. Идешь, рассматриваешь со всех сторон. 

Понимаете, это что-то новое было. Это сейчас ничем не удивить. Помню, деньги были, купили польские сигареты, маленькие такие, круто было! А сейчас… Я в Екабпилсе жил, когда в 1993-м приехал, тоже собирал сначала пачки. Потому что мы когда приехали в Екабпилс из Белоруссии — тут такой выбор, мать не горюй! Бонд, Мальборо. Большой выбор, только собирай эти пачки! Баночки собирали из под пива. Ходили с пацанами бутылки собирали из под пива, из под лимонада, из под водки. Мыли и носили сдавать. Знали бы что такое будет с черным металлом, я бы этого черного металла набрал не знаю сколько. У нас автосервис был, выкидывали эти баночки, пачки, бутылочки. Там этот черный металл валялся — бери, не хочу! Никто не знал об этом. Такая жизнь у меня была.

Потом начали убегать в Белоруссию с брательником двоюродным, я его потащил. Прятались в поездах. Первый раз вылезли в Индре, пешком пошли до границы.

- А не страшно было в поезд залезать?

- А что там страшного?

- Вдруг поймают, еще чего.

- Деньги то были. Мы воровали деньги. У меня схема была придумана такая. Это сейчас видеокамеры везде стоят, тогда то этого не было. Мы неплохо поднимали тогда. В то время 25 латей поднять это достаточно было, нормально. Первое дело, что мы украли это было 900 репшиков. В ночном магазинчике таком. Так мы куролесили тогда! "Монте карло" купили. До границы доехали, в первый раз прошли, а во второй подумали, да зачем нам куда-то выходить пешком, брали самый первый общий вагон. К границе подъезжаем, заходили в тамбур, там щетки держали, мы туда залезали и закрывались. Нас не поймали. И мы через щель смотрим — что одна таможня, что вторая таможня, балбесы какие-то! Перед ним малолетка вот тут стоит, а он туда вообще не заглядывает. Он туда на потолок смотрит, засвечивает там что-то. Ну так мы и поняли, как проезжать. И так мы всегда проезжали.

- Не было ни разу такого, что что-то пошло не так?

- Нет, ни разу не было. Было такое, что в последнее время доезжали до Д-пилса нормально, Д-пилс проезжаем и нас ко сну клонило и мы вырубались. Нас в Индре один раз высадили и отправили, мы в Ригу приехали. Ни копейки в кармане. Ходили по Риге шастали, в итоге так заблудились, кушать хочется, буханку хлеба где-то украли. Но он такой не вкусный был хлеб.

- Даже когда голодные невкусный?

- Невкусный. Как, куда мы забрели, я не знаю. Подошел к тетеньке какой-то, спрашиваем, как до вокзала дойти. "А вот там, два бульвара пройдете, там на третьем". Что такое бульвары, я знать не знаю. Шли-шли-шли… Смотрю, дядька с чемоданом. Такой коферок у него, костюмчик. "Дяденька, извините пожалуйста, а как до вокзала дойти!" Он говорит, ну пойдем, я покажу. А потом этот дяденька, оказалось, был депутатом. Я сидел в тюрьме в Елгаве, я лицо не запомнил, и он как-то на телевидении рассказывал одну историю про молодежь. Он рассказал именно эту историю. Он говорит, я просто шел по улице, подошли два пацана, спросили дорогу. А мы пока шли, мы с ним разговаривали а счет учебы. Я ему сказал: "А зачем мне эта учеба?" Вот дяденька оказался депутатом.

- В каком году он эту историю рассказывал?

- Это было наверное до 2010 году.

- Как звали его, не помните?

- Он русский был по национальности. Не знаю, но на русском он шпялил хорошо. Просто так шли, разговаривали. Он спросил откуда, все такое. И всё. До вокзала дошли, он показал где. С вокзала из Риги мы поехали обратно в Индру туда. В итоге нас высадили, не убежать, ничего не удалось. Сюда, в Д-пилс, привезли в приемник распределителя. Сидели три недели. За нами родные вообще не приезжали.

- Почему не приезжали?

- Ну им звонили, говорили. Они сказали: "Мы не поедем и все". В итоге такой, как зовут не помню, вроде Александр, человек в погонах работал, полицейский. Фамилия вроде у него была Глушаков, если не ошибаюсь. И вот он говорит: "Давай, завтра отвезу вас домой". И он повез нас домой на поезде утром до Крустпилса довез, на вокзале вылез, и там уже нас мой батя встретил и двоюродного брательника матушка. Нам цепочками на прощание дядька по пятой точке дал, ну так, не сильно. И батя говорит: "Давай, залезайте" в кузов. А он работал в компании какой-то, у него грузовичек был старый, я не помню, еще в советское время такие были, "Газ". Вот мы в кузов туда залезли, холодно, ноябрь месяц вроде. До дома доехали, высадили нас и всё. И это был не последний побег у нас.

- Как тогда, ругали дома, когда вернулись?

- Да что там ругать, я уже привык к этому. Мне говорят, у меня в одно ухо влетает, в другое вылетает. Мне до фонаря было уже, что они говорят. У меня уже не тот возраст был. Им надо было думать раньше, когда можно было что-то исправить. Я одно время убежал из дома, уехал в Прейли к тетке жить, она души во мне не чаяла. Я не убегал никуда, ничего плохого вообще не делал, помогал ей по дому. Приехали родители: "Ну поехали домой, хватит". Хотел там батя меня ремнем, муж тетки моей не дал, и тетка сказала: "Не трогай". Я говорю: "Не, я не хочу домой, мне тут хорошо". Побыл еще, потом приехали за мной опять. Приехали за мной опять, дома сначало нормально было первое время, ну а потом опять по кочкам все.

- Ваш двоюродный брат, про приключения с которым вы мне рассказали. Что с ним сейчас?

- Он на свободе. У него своя семья, дочка, я знаю. Ну дочка родилась уже давно, ей сейчас 18 наверное. В 2001 она родилась. Но я с ним не общаюсь. Мне мало кто пишет из дома. Точнее из дома мне вообще никто не пишет.

- Почему так?

- Я общаюсь с ними по скайпу, и то не со всеми.

- С кем общаетесь?

- Больше с матерью. С отцом там, с матерью, так. Племянница иногда подойдут, пообщаются. И все. Которых я только видел по фотографиям и вот по Скайпу. Так только с матерью. Должны были приезжать ко мне на свиданку родители, но мать заболела, не приехали. Раз в год приезжают и все. Сейчас в субботу пойду звонить по скайпу домой. Но бывает, что я не дозваниваюсь до них. Тогда другое число беру звонить домой. А так мне письма никто не пишет. Мне самому лень писать. Потому что я разучился писать письма. Я не знаю, что в них писать, родным особенно. Если незнакомый человек бы мне написал, расскажи там о себе, да, там можно было бы петиции написать, какой я был, какой я стал, как я изменился, чем я интересуюсь вообще. Да, пожалуйста. А так некому писать письма.

- А как происходит лечение в тюрьме?

- Я скажу о себе, как я вирус лечу, вот этот грипп несчастный, который в начале нового года всегда у всех. Январь-февраль вот этот. Я про себя буду говорить, как я его лечу. Я одеваюсь тепло, пью чай горячий перед прогулкой, выхожу на прогулку и гоняю себя так, что просто мотор выскакивает. Давление так поднимается, что ой-ой-ой. Я просто весь мокрый. Побегал, отжался, все быстро сделал. Отдохнул 30 секунд, потом опять. По дворику я не по кругу бегаю, а от стенки к стенке. Так ты устаешь быстрее. И выгоняю это все потом. Пошел потом помылся. Зимой у нас футбола нет. Вместо футбола у нас спорт день и баня. Пошел помылся под горячей водой, чая горячего навернул, под утро — нормально. Я уже не первый год так лечусь. А эти таблетки, эти врачи, я скажу так — я им не доверяю.

- Не вылечили вас когда-то?

- Чем они могут вылечить вот эти вот гиппократы хреновы? Идешь к ним с проблемой, что у тебя нога болит, кость выпирает. Ни вывиха не было, ни какой-то травмы, ничего. Сделали рентген, "Ну понимаешь, у тебя доброкачественная опухоль" . Я говорю: "И что мне сейчас делать?". "Ну ничего, живи". Я говорю, так вот, эта доброкачественная может перерасти в злокачественную. "Ну не, не так". Я говорю, хорошо. Пришел в камеру, охраннику стал говорить, не этому охраннику, который сейчас, раньше другой у нас был. Короче, туды-сюды, записался к врачу. Я говорю, давайте, говорите, что делать. А он: "У тебя не опухоль, я не знаю, что у тебя". Я говорю, нормально, в тот раз вы мне сказали, что у меня опухоль, а сейчас вы не знаете. Вы же доктор! "Ну понимаешь, не могу тебе сказать, что у тебя там". Всё! О чем тут речь может идти? Если ушиб какой-то мазь дадут, таблетку дадут. Здесь сидел на малолетке, 95-96-97 год. Кормушки открывались каждый день эти, медсестричка подходила. Это из жизни. Один говорит там — желудок болит, у кого-то ещё что-то там. Она ломает одну таблетку на пополам и вторую. Дает тебе в ладошку, и говорит: "Вот это Богдановичу, эту Иванову, эту Петрову. Смотри, не перепутай!" И вот ты смотришь на эти таблетки, а что тут не перепутать? Они одинаковые! Вот это из жизни было, это прикалывались они так.

Тоже самое и осталось. Одной таблеткой все болезни лечат. И холера, и ВИЧ, и СПИД и что только есть. У меня такого нет, и надеюсь не будет. Вот такая медицина у нас. Слава богу, у меня таких серьезных нет. Был только гастрит. Давали, давали таблетки, не очень то помогали. У меня была возможность тогда, тогда еще отсчитывали от зарплаты не 50 процентов, а 30 вроде. Тогда я покупал кефир или молоко и кисель. Вечером пошел спать, выпил немного кефира, и утром. А молоко делал с киселем. Так и залечил. Но я его сейчас не запускаю. Нельзя мне острое, но я даже не ем что-то такое. Лучше самому лечиться.

- Как еда, нравится?

- Кашу утром я беру три раза в неделю. Вторник, четверг и суббота, когда манку дают. Это моя любимая.

- Мне тоже манка больше всего нравится.

- Ну вот. С киселем сделаешь и нормально. Во вторник эту кукурузную дают, в четверг пшенка такая желтая. И в субботу манку дают. Сегодня рыбный суп нам давали, но я его не брал, картошку, салат — морковка с капустой, но там больше морковки, чем капусты. Картошка с подливой, я даже не брал ее. Бывает такое, что я целыми днями не ем просто. Бывает такое. Редко, но не ем. Кусок хлеба возьмешь черного, с чаем навернешь и нормально. Просто надоедает эта пайка. Дробняк этот крупа два или три раза в неделю, я ее не беру тоже. Изредка, когда уже подожмет желудок, кушать сильно хочется. Тогда — да.

Видите, тут чтоб все это есть витамины нужны хорошие. А откуда тут витамины? Больше посадишь свой желудок. Но еда, не скажу, что очень плохая. По телевизору говорят, что нам дают тут мясо чуть ли не филе какой-то рыбы. Такого что-то не припомню я.

- Отнюдь не ресторанное меню, да?

- Ну знаете, не ресторанное, не ресторанное, но некоторые люди на свободе и этого не видят даже. Мечтают только об этом, понимаете. Что есть, то есть. Мы сами виноваты, что мы здесь сидим. Нас сюда никто не заталкивал. А нравится тебе пайка, не нравится тебе пайка. Ну старина, это твои проблемы. Хочешь — ешь, не хочешь - не ешь.

- Личный выбор каждого. Мы приближаемся уже к концу интервью, и я бы хотела попросить Вас обратиться к тому человеку, который, возможно, хочет совершить какую-то глупость в своей жизни, и совершить какое-то преступление. Что Вы хотите ему сказать?

- Прежде всего подумать, что его ждет в жизни. Что его ждет впереди. Отнюдь не сладкая жизнь. Решетка, двери железные, час прогулки, небо в клеточку, баланда. Прерывание на большой срок общения с родными. Ты не сможешь ни обнять. Ну как, можешь, но раз в три-четыре месяца. Но лучше этого вообще не делать, потому что здесь тюрьма, не детский садик. 

Лучше на свободе жить и, честное слово, скажу, сухую картошку с солью жрать без хлеба и без масла, чем здесь получать белый хлеб и кашу с маслом наяривать. Не, человеку, который хотел бы воровать, я сказал бы: "Старина, прежде чем ты будешь это делать, ты подумай сначала не о себе, а о тех, кто тебя дома ждет. Брат, сестра, мать, отец, бабушка, дедушка, друзья. Может какая-то у тебя есть девушка. Ты подумай о них, как им будет. Ты же будешь им письма писать: Мама, виноват, прости, жаль, что не послушался, вышли мне денежку". А им легко на свободе? Им трудно. Мама будет отрывать от себя последнее, но будет давать тебе, своему сыночку. А ты будешь сидеть в камере, три раза в день питаться, у мамы деньги просить, ходить здесь в магазин в тюрьме, покупать себе масло, сахар, сигареты и наслаждаться жизнью. Старина, да ты дурак, если ты думаешь, что здесь лафа. Лучше идти халтуру где-то подыскать или работу. Вот это я хотел бы ему сказать. Воровать не надо, я вам серьезно говорю.

Я когда говорил, что я люблю помечтать, у меня даже в мечтах этого нет, честное слово. Я даже в мечтах думаю, как выхожу на свободу, как ищу работу, как трудно, как хожу на работу. Я даже в своих фантазиях это представляю. Но воровать не пошел бы больше. Лучше сразу пулю в лоб, и все. Зачем? Ну или повеситься, как я это делал.

- Бывали попытки, да?

- В Елгаве была, один сидел. Была Библия. Трудно было с куревом, со всем. Дочитался Библию до такого, что кукушка поехала. Я реально говорю. Я сидел читал-читал-читал, минут 15 потусуешься, опять пошел читать. И так целыми днями. В итоге я себя начал казнить, ругать, что я неправильно живу, что я грешник, что я недостоин. Взял веревку и все. Я очнулся, помню темноту. Два голоса каких-то. Один говорит: "Что-то там надо", другой говорит: "Что-то там не надо, не время". Помню, я хочу в этой темноте пошевелиться, встать. Но я не могу. То есть тело мертвое. Потом открываю глаза, и не могу понять, где я. Шконка, я вот так на шконке повесился, ноги вытянул вперед и все. А здесь тумбочка стояла. И когда веревка порвалась, ну как порвалась, это Господь сотворил чудо, я видно об эту тумбочку, об угол хлеснулся, вот здесь еще шрам есть, все. 

Я смотрю — кровь. Я не понял вообще, где я нахожусь, что со мной случилось, я потом только понял. Подхожу к зеркалу, у меня тут до кости разбито. Язык в двух местах прокусан до кровищи, в третьем месте аж синяк стоит. Я стоял около иконки, думал, Господи, прости, больше такого не повторится. Потом отряднику сказал: "Подойдите туда, возьмите курить, у меня крыша едет, иначе все будет". Он не поверил, что я вешался. Я ему говорю: "Видите, полоса". Он не поверил, он думал, я намазал. Потом через пять минут прибегает: "Пойдем, поговорим". Потом меня вечером вызвали, мы говорили сидели, меня хотели в камеру, но потом по рации передали: "Ведите его обратно". Я говорю: "Чё за проблемы", он говорит: "Артур, мне проблемы нахрен не надо. Вот ты здесь поспи, там где санчасть". Меня пристегнули наручниками к ноге к шконке и я до утра там спал. На следующий день только меня перевели в камеру обратно. Всё. После этого я даже попытки не предпринимал.

Сейчас прежде чем что-то сделать я подумаю. Да, когда эти драки были, да и какие там драки — подошел, ударил, все, там реально вывела ситуация — что в школе, что этот неандерталец там в камере был. А тот Артур и этот Артур — это два разных человека. Нынешний Артур намного мудрее стал.

- Это тюрьма вас так изменила, или вы сами?

- Тюрьма! Как говорится, тюрьма не школа исправлений, а школа новых приключений. Вот. Это я сам, точнее с помощью Господа Бога. То, что здесь эти психологи, мне до фонаря. Я могу сходить, побеседовать и все. Тем более сейчас старого психолога у нас нет, нового психолога я даже не видел ни разу. Это я сам такой. Может быть это ещё годы действуют. Мне 40 лет исполнилось в этом году. Может, года берут свое. С годами же дается мудрость какая-то. Я другой человек, я намного мудрее стал. Прежде, чем что-то сделать, я подумаю. И реально что-то противозаконное я не буду делать. Накинуться на сотрудника тюрьмы или еще что-то — этого я не буду делать. Я понимаю, что будет после этого. Я поставлю такой крест на своем будущем и не только себе, но и другим, которые сидят здесь пожизненники. Пиши, пропало. Тогда точно — бери петлю, и сделай так, чтобы эта петля никогда не развязалась, веревка не порвалась. Только так можно будет сделать.

Понимаете, я мечтаю освободиться, но кто меня выпустит? Или выпустят ли, дадут ли этот шанс? Шанс доказать, что я не такой, какой я был. Почему они не могут сделать, допустим, как в Германии. К нам из Германии приезжают христиане, они рассказывают как там живут пожизненники. Там один пожизненник выходит за забор, садится в бэху, уезжает на работу. После работы к тюрьме подъезжает, ставит машину и обратно идет в тюрьму. То есть как дома. Ему доверяют. Других пожизненников, он говорил, что они ручаются за них, и берут, допустим, на три-четыре часа в город. Погулять и обратно. 

А у нас почему такого не могут сделать? Они думают, что убегут куда-то. Ну Вика, ну Вы подумайте, куда человек может убежать с пожизненным сроком? В Европу? Ему там полная будет попа! Он нигде не спрячется, он будет в розыске, его физиономию будут знать везде. В Россию? Да и там возьмут его. Что она такая большая, эта Россия? По территории да, но там тоже людей хватает. Это нужно дураком быть, идиотом, чтобы убежать. Сделайте, политики, или кто там принимает законы. Пускай сделают такой закон, чтобы пожизненных заключенных выпускали на свободу на работу. Потому что мы здесь сидим — два пожизненника работают уборщиком. Второй и третий корпус. Есть несколько пожизненников, которые сетки плетут какие-то. Все! Остальные сидят без работы, то есть груши околачивают. 

Почему нельзя позаботиться о том, чтоб они могли заработать себе, могли бы заплатить иск. Две с чем-то штуки, у меня 50 процентов забирают. Конечно, лет 10 еще буду платить, но все равно. Был бы толк от этого. Я скажу о себе — я, допустим, доказал бы, что я шел на работу, и с работы бы шел обратно. Мне проблем не надо было бы. Отпускали бы раз в год домой — на три-пять дней, я счастлив был бы. Я счастлив был бы, что я каждый день выхожу на работу на свободу. Я вижусь с вольными людьми, я с ними общаюсь. Я доказываю им, что я не такой, как вы думаете. Там думают такое, что мы здесь поголовно маньяки.

- Да, так думают.

- Мы не поголовно здесь маньяки. Тут один приехал, у него вообще трупиков нет, он за педофилию, говорят, сидит. Но ему пожизненное дали. Понимаете. Да, я согласен этот, который в Кулдиге или где там детей в садике убил. Это не человек, это мразь. Вот такие — это мразота, это сугубо мое мнение. Я могу, допустим, с таким человеком сходить на мероприятие, в футбол поиграть, но в камере он у меня не будет сидеть. Я его вышвырну. Если он сам не уйдет, я ему по голове дам просто и вышвырну оттуда, сделаю инвалидом, честно говорю. Тем более, если выбесит меня. Но я не хочу этого делать. Наши политики не думают об этом. Они нас посадили в начале 2000-х, что мы попали под этот пресс, наштамповали там определенное количество, и хватает, все. Как они будут сидеть, как они будут иск платить — это не их проблемы.

- Никто не думал об этом.

- Да. А потом когда ты идешь на комиссию, на УДО или еще куда-то, или на помиловку пишешь, тебе говорят: "Батенька, а ты то иск не платил". Батенька, а вы мне предложили работу, чтоб я этот иск платил? Нет. А с чего я буду платить иск? Если иногда, когда родители мне вышлют деньги, так для меня это счастье. То, что эта зарплата у меня остается после всех вычетов, что я с нее богатый, что ли?

Можете даже объявление дать: "Богатый жених, у него шесть-семь евриков на руках остается в месяц". Может, найдется какая-то дурочка.

Ключевые слова
Последние новости
Не пропусти
Наверх